ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНЫЕ КАРТИНЫ

"А ТЕПЕРЬ - ТЫ САМ..."

...Он может все. Именно такое ощущение возникает у зрителя при первом же знакомстве с произведениями Фридона Асланяна. Впрочем, "работы" - не совсем то слово, когда речь идет о творчестве этого художника - архитектора и дизайнера, живописца и графика. Ведь работа - это всегда изнурение и пот, усилие и усталость. Здесь же - иное: мысль в ее самом тонком и чистом, философском измерении.

Из всех философских направлений ему ближе всего индуизм - необузданной красочностью мистицизма, бесконечной глубиной созерцания, возможностью неизмеримо долгого и всегда неожиданного постижения себя - в вечном и вечности - в себе.

"Конвертация" философии в живопись (а также в архитектуру, графику, гравюру, дизайн мелкой пластики и многое другое) происходит у художника легко и естественно. Медитация становиться для него не только необходиьой подготовкой к созданию очередногол произведекния, но и предметной сутью самого процесса творчества. Он не спорит сам с собой ни по цвету, ни по форме своих созданий. "Муки творчества" - это не о нем. Фридон любит говорить: "Я не терзаю предмет творчества, не провоцирую его раскрыться, не беру приступом, как крепость. Диалог всегда важнее и интересней для меня, чем поединок - с бумагой, холстом, камнем или металлом".

Конечно, вся эта "легкость" и "естественность" - следствия прежде всего высочайшего и разностороннего профессионализма Фридона, закономерный итог свободного владения им как традиционными, так и совершенно авангардными техниками, технологиями и материалами, каковые только может применять художник, живущий в начале ХХ1 столетия. Все так. Но есть и нечто качественно иное в его работах, в его личности, в творческом почерке. Именно это "иное" всегда будет выделять его из среды добротных, пусть и одаренных, но всего лишь мастеровых нынешнего постмодернизма с его травмирующей эклектикой и суррогатной эстетикой "нью эйджа".

Подлинная традиция, в неразличимой глубине которой сплелись армяно-ирано-индийские корни художественного мироощущения, предопределила главное и, пожалуй, единственное кредо художника: рождение через созерцание. А если это под силу, то все остальное - дело интеллектуального мужества и творческой самоотдачи.

Именно эти свойства художника наиболее ярко реализуются в том, что сам он называет своей трансцендентальной живописью.

О том, что она собой представляет, столь же бесполезно рассказывать, сколь тщетно было бы словами описывать запах или экзистенциальный момент перехода сознания от реальности к сверхбытию. По той же причине сложно и репродуцировать эти работы - их "прорыв" в новые, более высокие измерения ощутим лишь при взгляде на подлинник. Смотреть Фридона всегда надо "вживую", "здесь и сейчас".

Причудливое сочетание красок и форм, бесконечно дробящихся и вновь сливающихся в изначальной нерасщепляемости своей духовной сути, создают удивительный эффект. Зритель начинает дополнять картину собой - в меру собственного постижения мира, открывающегося за листом бумаги с нанесенными на него маслом, тушью, лаком и золотом. Осевое перевертывание картины, степень ее удаленности от зрителя, ракурс взгляда совершенно меняют картину того причудливого мира, который каждый рисует для себя и переживает заново. А художник лишь дает повод зрителю проявить свои духовные качества, дополнить картину собой. А поэтому тот, кто видит работы Фридона, всегда узнает что-то новое и неожиданное о самом себе...

Портретная и пейзажная графика Фридона - при большей, казалось бы, "классичности" жанра - также заключают интригующий момент неразгаданности. Растворяющаяся в пространстве средневекового города или внутреннего мира человека линия обретает подвижность и легкость через дискретность штриха, мазка, нажатия битумного шарика, удара печати (есть у Фридона и такая экстравагантная техника, его уникальное "ноу-хау": "отштампировать" портрет любой подручной печатью или штампом). Его пейзажи и лица не рисуются на бумаге, а "вырубаются" в пространстве, придавая необычное измерение плоскости белого листа. Так штрих-мазок-удар - всегда неповторимый и неповторяемый - становится инструментом познания в тот самый миг, когда встречается с материальной поверхностью, превращая ее в поле духовного поиска.

Такими же своеобразными штрихами-монадами неожиданно предстают и... деревянные куклы Фридона, с бесконечно грустными глазами, в армянских костюмах, с атрибутами национальных ремесел и искусств в руках. Это декоративно-этнографическое направление его работ представляет собой не только дань народным армянским корням. За ним прослеживается шлифовка тонкого и неповторяющегося, очень современныого дизайна, национального "от кутюр", облекающего собой строгую повторяемость изначальных простых форм-заготовок.

Особое место в творчестве Фридона занимает его медитативное общение с весьма неожиданным объектом - морскими раковинами, поверхность которых он освобождает, чтобы открыть тайну цветка жизни, потаенного цвета и рельефа природной фактуры, почувствовать живое и растущее в мертвом и косном. Проникая в изощренную многомерность внутреннего пространства этого древнейшего создания морской стихии, он на контрасте предельной абстрактности и зримой предметности дает нам "мастер-класс" методики творческого познания. Хрупкая раковина становится собственным нетленным прообразом-архетипом, грезой Создателя о возвышающей красоте земного создания...

Как видим, художник не задумывается о жанре, не выбирает его. Жанр мыслит о нем и вместе с ним, выбирая художника для своих самых смелых и неожиданных воплощений.

...Мастер приглашает в свою мастерскую, распахивает дверь в мир своих удивительно надмирных и предельно земных созданий... Ты входишь, и первоначальный шок заставляет тебя обернуться к хозяину, ждать его пояснений. Художник остается на пороге и тихо говорит: "А теперь - ты сам...".

Татьяна Филиппова
Шеф-редактор журнала
"Вестник актуальных прогнозов"